Дневник кинокритика с Венецианского кинофестиваля. День 7

Не покидая четырех стен разыграна и «Эхо-камера», посвященная стихийной романтике между измученным болями в спине саунд-продюсером (Лука Маринелли) и физиотерапевтом (Алисия Викандер). Исповедальность самого Бертолуччи в тексте безусловна, как и невыносимая красота титульных артистов, которым даже не нужно миловаться друг с другом в кадре, достаточно просто, не шевелясь, стоять, но, увы, режиссер Палаоро совершенно не чувствует материала, отчего излишества первоисточника (наверняка заигравшие бы в исполнении автора) кажутся особенно несуразными. Впрочем, еще одним существенным достоинством нахождения в «Эхо-камере» является почти физическое восприятие тягостного заточения в пространстве квартиры (хоть и респектабельной, просторной, так что не очень-то там и давяще-тесно).

Слово «невмоготу» хорошо определяет не только картину Палаоро, но и разговорную драму зануды-интеллектуала Никола Паризе «Немного до полуночи». Мельвиль Пупо играет Лео, мужчину под пятьдесят, который уже совершенно не вывозит не только настоящее, но и свое прошлое. Смерть отца-итальянца, которого тот никогда не видел (зато, вероятно, уже не сможет отвести взгляд от долгов покойного), ввергает героя в длительную фрустрацию, обрамляемую бесконечным променадом по Парижу, ведь это город, предназначенный для пеших раздумий. Во французской столице Лео всего на неделю — он давно самоустранился в Анси, будто бы капитулировав и перед тем, что не является главным героем даже в своей собственной судьбе.

Паризе несколько самонадеянно пытается поженить традицию Эрика Ромера (киногеничные, трогательные и уязвимые люди бродят, ведут разговоры, ничего особо не происходит, но на деле разбиваются сердца и выносятся моральные уроки) и острополитическое кино. Однако эти материи настолько полярны, что развод случается уже на первой беседе Лео со своей бунтующей дочкой-акционисткой (Клара Пацини), которая также вменяет ему, что мужчины в искусстве уже достали использовать женщин в качестве подпитки своей творческой потенции. Мягкому и учтивому герою будут еще не раз читать нотации о несправедливом мире и позиции власти, но разве сердцу прикажешь? Даже из ревизионистских соображений. Осознан как Лео, так и женщины вокруг него, но непреодолимо случаются у них, как взаимные адюльтеры, так и тихие страсти.

Как устало подытожит стенания мужчины, рассказывая о прочитанной манге «самая красивая женщина его жизни, а то и всего мира» (Голшифте Фарахани), — «Письмо лишь кажется простым, но таковым не является». Взгляд Паризе и правда кажется незамысловатым. Осенние листья. Фланерство. Бежевое пальто. Встречи с бывшими — формально, чтобы уточнить, не обидел ли их Лео, — на деле убедиться, что он не упустил чего-то важного. По этой сакральной истине и ревут сирены в Париже, крича о шуме в сердце, а не о полицейском беспределе. Политическое уйдет со сменой сезона, а чувственное останется, грянув громом при чтении старого отцовского письма. Можно долго слушать друзей и знакомых в поисках совета, но как «нужно» подскажет лишь пронзительное озарение. Его не упустишь — почувствуешь, как минимум, одиноким ручейком на щеке, потому что есть вещи сильнее, чем выводы и рефлексии, сделанные «по уму».