Дневник кинокритика с Венецианского кинофестиваля. День 1

2 сентября на Лидо встречали Джорджа Клуни, который буднично приезжает на кинофестиваль, как к себе на дачу. На этот раз, за неимением новых работ, дирекция смотра, долго не думая, одарила артиста призом за вклад в вечность. Особенно пытливые фанаты занимали места у дорожки еще за день до, хотя могли бы и привыкнуть, учитывая, что приезжает он почти каждый год. Помимо фирменной чеширской улыбки Клуни, запечатленной в добром десятке картин Стивена Содерберга, ажиотаж вызвала премьера фильма-открытия фестиваля «Чернила» Дэнни Бойла. Это яростная адаптация одноименной театральной постановки про то, как выковывали дурную славу и непомерные тиражи таблоида The Sun.

Гай Пирс играет ныне здравствующего магната Руперта Мердока, который в конце 1960-х выкупил газету и поставил перед редактором Ларри Лэмбом амбициозные цели — как минимум, обогнать по тиражам многочисленных конкурентов. Последнего, с низменным (в нужном смысле) азартом, воплощает Джек О’Коннел, который в последнее время только и получает роли инфернальных отморозков («Грешники», «28 лет спустя: Храм костей»). Бойл ловко бодается со сценической условностью материала, в излюбленной манере листая свой протестный панк-плейлист на Spotify и меняя/ломая формат съемки внутри сцены, вплоть до кадров с GoPro. Демонизирует режиссер, впрочем, не столько Лэмба, сколько химер (в общественной и политической жизни), которые благополучно разрослись в среде, нагретой таблоидом Мердока. Патетика обобщений не слишком облагораживает хронику морально-этического падения главреда — с частными историями деградации у Бойла, как водится, все в порядке еще с первых нот кинокарьеры.

Программу «Горизонты», по дефолту предназначенную для молодых и дерзких, но все чаще вмещающую все экзотическое, остросоциальное и дремотное, открыла биографическая драма «Девушка с „Лейкой“». Никаких грядок, лишь плодородная органика фотогении — по крайней мере, как предполагает история Герды Таро — фотографа, пламенной революционерки и гражданской жены Роберта Капы (все именно в такой последовательности и по зову сердца). Оптика, понятно, намекает на сепарацию от любовника-легенды, но субъектность в фильме будто бы обретает только обаятельный увалень, впоследствии основавший агентство Magnum. Личность Таро, наоборот, сведена до аксессуара, подходящего к целому стаду печальных мужчин. Строптивая бунтарка жила, как танцевала; беззастенчиво ругала/поправляла/унижала Капу; и в последние годы рвалась на поля испанской революции (где и сгинула). Сыгравшая Таро уроженка Благовещенска Эмилия Шуле уверенно дефилирует (преимущественно в красном), то по саду Тюильри в Париже, то по немецким улицам, то по повстанческим весям.

Помимо походки, она столь же грациозно толкает монолог о том, что фотограф без «Лейки» — как без рук (правда, вспоминает о своем инструменте лишь единожды). Однако настоящее кощунство для картины о сакральной роли снимков — то, что хроникальные кадры (их много и подобраны они по стоковому принципу) бесстыдно прогоняются через нейронку. Еще курьезнее выглядит сцена, в которой Таро, широко шагая, переносится во времени и встречает демонстрацию, состоящую из современных активистов всех мастей. За это, получается, сражались в Испании?